Дмитрий Панкратов (d_pankratov) wrote,
Дмитрий Панкратов
d_pankratov

Categories:

Борки - Хатынь. 66 лет.

66 лет назад, в 1942 году, гитлеровцы уничтожили село Борки в Могилевской области. Оно было самым большим из 186 белорусских сел, сожженных карателями вместе с жителями.

Гиммлер еще весной 1941 г. говорил, что цель русской кампании — расстрел каждого десятого из славянского населения, чтобы уменьшить его численность на 30 миллионов человек.
К марту 1943 г., когда в белорусской Хатыни нацисты заживо сожгли всех жителей (149 человек, в том числе 76 детей), они полностью уничтожили в республике свыше сотни деревень. Самая крупная из них — Борки Могилевской области. Здесь за один день каратели убили или сожгли 1843 человека.


...Хатынь - символ убитых фашистами белорусских деревень. Здесь погибло в огне 149 жителей. В других Хатынях больше, в некоторых - меньше. Чем измерить муки даже одной семьи, где боль матери, отца в миллион раз умножена на боль и ужас их детей, которые рядом горят заживо... Спросите у любой женщины: сколько человек убили в деревне? И всегда услышите, что много! Ой, много! Сто ли, десять ли человек убили, сожгли - говорится с одинаково сильной болью, острой жалостью.
А если не десять, а сотни семей - тысяча восемьсот сорок три человека? Как в деревне Борки.
Это была большая деревня на Бобруйщине, а точнее, несколько поселков, объединенных жизнью одного колхоза.
А в тот июльский день 1942 года их объединила смерть.
В теперешних Борках, послевоенных, живут совсем другие люди. И только несколько человек - из прежних, убитых, Они вам расскажут, как было в тот день.
Некоторые и сегодня задыхаются, как от невыносимой тяжести, когда начинают свой рассказ. От немолодой уже, болезненного вида женщины Марии Пилиповны Закадыницы мы услышали всего несколько фраз: не хватило человеку дыхания. Память сжала горло...
"...Я уже не могу даже и говорить, что меня они сильно били, и мальчиков моих, у меня трое было... Дак я говорю детям: "Не ходите за мной..." Оставляю на берегу, а сама в озеро, в воду, дети плачут, а я в воду, ну, думаю, утоплюсь, и все. Не, потом детей этих взяла и лежу, лежим, а одного в руках держу, и видим - идут снова немцы. Не, не дошли. И я лежала, лежала... И мою сестру, и мать, и всех моих... А потом хаты спалили. А мы в лес пошли, кто остался, и там жили, дети .мои траву ели. Много побили, ой, много! Считайте, всю деревню".
У Анастасии Илларионовны Касперовой и здоровья малость осталось, и видела она больше. Ясные глаза, светлое, открытое лицо, рассказывает она обстоятельно, громко, нараспев - и чем дальше, тем громче...
"...Ну, как началось... Мы легли спать. Утром моя мама вышла во двор и говорит:
- Уже нельзя в лес уйти. Уже оцепили кругом нас.
Ну, мы уже и сидим. Только утро наступило - сейчас мотоцикл идет по улице. Просто один, так. Обошел все поселки. У нас тут, може, семь было их, поселков. Он вокруг все и обошел. Я говорю;
- Что-то будет.
Мой хозяин говорит:
- Готовьте вы завтрак.
Ну, мы печь затопили. У меня трое детей было, хозяин и мама. Ну, дак я пошла за водой, взяла ведро, а колодезь вот тут у нас. Таскаю воду- что-то около меня пули свистят: "и-и-и-и-и", вот просто: "Тив!" Немцы, видать, на опушке леса были, и меня уже брали в бинокль и по мне, видать, стреляли. Ну, я набрала воды и пришла. "Знаете что, прямо в меня стреляют. Прямо пули возле меня тивкают! Ну, что ж,- говорю,- ведь у нас уже так было, что людей брали, -- може, снова будут брать, може, куды сгонять будут?"
Советуемся в квартире, не знаем что. И видим: по той дороге, с того Дзержинского поселка народ идет. Полицаи ведут свои семьи... У нас гарнизона не было, а полицаи были. Тут они собирались, свои и отовсюду. Тут уже они прятались или, кто их знает, - боялись партизан.
Ну, так мой хозяин говорит:
- Повели полицаи свои семьи.
Потом мы слышим, что получился выстрел в етой, в школе, Около школы такой выстрел, что прямо страшно! Мой хозяин вышел на улицу, и другой сосед. Сидим. И сейчас идет машина. А у меня етая, золовка, дак она говорит:
- Знаете что: може, и нас поубивают.
И сразу эта машина поворачивается орудием, или как его. И мы так это заплакали и говорим:
- Ой, будут бить, бить, видно, по деревне.
Испугались. А моя свекровь говорит:
- Пойду, може, они по яички пришли, дак пойду я, говорит, хоть яички соберу да отдам, им.
Уже откупались. Душу... Она пошла, и эта с мальчиком - вслед. Как они пошли, и к ним тут три немца. И у них, у свекра, получился выстрел. Мы вот так, как за частоколом, жили. Как получилися выстрелы в их квартире, мы плакать все стали. А мой хозяин говорит:
- Не плачьте. Это не за вами машина пришла, а за мной.
Он думал, как раньше забирали мужчин в лагерь, так и теперь. А я ему отвечаю:
- За кем она ни пришла, а нам все равно плакать.
Тогда он говорит:
- Ну, давайте глядеть, може, это они курей бьют. Може, в хлеву кабана, вышли, бьют.
- Не-а, и кабан выскочил, и куры ходят. Не, свекра семью убили. И как только убили - идут втроем к нам. Вот же, рядом так.
К нам пришли...
Это как - кому жить остаться. Идут, а мы так все руки стали ломать, что уже надо расстаться с этим светом, идут же... Подошли к калитке к нашей - и так что-то цап... Не, не так. Шли они и что-то вернулись на крыльцо. Може, там еще не убили душу. Мы поняли уже сами после. Они это... Душа одна... Ета девочка, она, видать, как ожила - приглушили, что ли,- она заплакала. Назад вернулись, и слышу, опять выстрел. Они добили етую девочку. И пошли назад. А мы все равно стоим, дожидаем. Растерялись и не знаем, что делать. Идут они назад - прямо к нам в калитку. Идут и стали у калитки. А мы так на них в окно смотрим, а они на нас - и так плачем мы! Потом они что-то... А задний один залопотал, по-немецки говорить стал - и пошли назад через улицу. Потому что там крайний остается еще двор. Они пропустили тот двор. Дак они пошли в тот двор, а в том дворе, мы знаем, что никого нема, утекли с того двора. Дак я говорю... Не-е, он говорит:
- Валечка,- это у нас дочка,- сходи погляди, что у деда.
Она пошла - она не могла отцу отказать и пошла. Это когда они назад ушли. Поглядела: а там все убитые, девочка та, видать, хотела в дверь, они ее тут и убили. Как бежит наша Валечка:
- Татка мой! - лезет через забор и так вот: - Папочка мой!..
Показывает нам: утекайте!
Вскочила в хату:
- Убили уже всех, папочка, у дедушки. Утекаемте, папка!..
А дед, говорит, лежит около стола, и так через всю комнату кровь течет. -
Я в ету руку взяла хлопца, а в ету - девку, и пошли. И захожу в соседний двор.
А дети уже видели убитых, дак они:
- Мамка наша родная, спаси нашу жизнь, спрячь нас куда-нибудь.
Говорю:
- Детки мои, жито маленькое, ни быльняка нема еще, куда ж я вас, детки, спрячу.
Поздняя ж такая весна была. Оно не выросло еще нигде ничего. Разломала я этакий высокий частокол, перелезла с детьми, через один двор вышла на улицу. Там стоит женщина:
- Теточка, - говорю, - наших родителей убили, а куда ж мы денемся?
А она говорит... Вообще, самостоятельная женщина. Она говорит:
- Знаете что, побежимте в лес, я забегу за своими сынами и побежим в лес.
- Ну, говорю, побежим.
И та женщина, что за сынами забегала, идет. И дочка моя старшая бежит. А там вода была такая, яма большая, дак она, моя дочка, с ее сыном упали в эту яму да давай топиться. А немец давай по ним бить. Они тогда из воды той да к нам, где я. И мы все утекать.
Вопрос: Они сами топились, хотели утопиться?
- Сами уже топиться, со страху, дети эти наши, а мать того хлопчика: "Не топитесь, деточки мои, - говорит, - вылезайте". Дак немцы стали строчить оттуда... Ну, мы попрощались уже, они со своими и я сосвоими, мы прощались, ведь нас уже убьют. Уже с етой стороны машина, и впереди часовые стоят по опушке леса. Стреля-яют! По всем поселкам стрельба идет..."
Убивают. Семью за семьей. Хату за хатой. Машина работает, машина, каждый винтик которой - тоже вроде бы люди. Идут по улице двуногие, присматриваются, чтобы не пропустить хату, "душу" - старательно работают. И о чем-то же при этом между собой рассуждают на человеческом языке, и у каждого в черепной коробке 10 миллиардов клеток мозгового вещества. Все "законные" 10 миллиардов.
"Приходят в хату,- вспоминает Ганна Никитовна Синица,- а у нас так были две хаты, и одни двери во так сюда выходят, а тут печка. Дак мама у печки собиралась уже нам завтрак подавать, стояла, а они вошли - их трое шло к нам, - и так один из винтовки выстрелил. Выстрелил, в нее. А я стояла вот так, за дверями в другую половину, и невозможно.было им меня убить, дак они, как в нее выстрелили, она через порог упала. Только: "Детки!" Как она уже упала, я тогда закричала и взлетела на печь. Уже ж деваться некуда. Я на печь, и эти за мной: братиха с девочкой, и соседняя девка, и сестра моя. И я повалилась вдоль стены, так вот, а потом рядом со мной сестра, а эти уже так - на нас полетели. Стали у печки -вот так, стали и стреляли. Прямо на печь стреляли. Один - с кровати. Ну что, постреляли, постреляли. Тогда буфет у нас этот был. Они в него да по столикам лазили. Что уже они искали, я не знаю.
Приходят снова эти немцы. Снова по хате этими своими подковами ходят все, ходят. Что они искали? Правда, одеяло у нас было пуховое. Забрали его сразу. А так еще ничего тогда не брали. Патефон стоял. Поиграли, нашу пластинку послушали: "Полюшко-поле" была пластинка. Посвистели и ушли.
Полежала, полежала. Думаю: не, буду как-то выбираться. Они уже хату пооткрыли, хлев открыли, корову выгнали. Поглядела я в одно окно, в другое..."
Яков Сергеевич Стринатка-помнит, свидетельствует:
"...А стрельба: та-та-та! Потом гляжу: идут двое в соседний двор. Не - три немца. Они Владимира этого, Добровольского, за воротник - и в хату. Я говорю:
- Что такое?
Ну, они там уже стреляют очередью.
Постреляли, потом - другая хата была, новая. Видим: пошли в ту хату. Там постреляли. Ну, и видим: сюда идут.
Вот они приходят сюда. А мы как сидели: хозяин за столом, я - р-раз отскочил от него, сел на постель. Слышим, они все: га-га, га-га. А в хате филенчатые двери. Открываются. Он старуху - сюда, потом как пихнул - она бежала, бежала, чуть не повалилась. Только что-то стала говорить, а он из автомата: тр-р-тр-тр! А я уже... А у меня темно, темно в глазах, я уже не знаю. Сижу на постели. А тот сын хозяина - раз, встал над столом, дак они: тр-р-тр-тр! Тот туда съехал. А потом они - на меня, я валюсь... Когда я валился, дак пуля - вот сюда, в плечо, сюда и сюда - четыре пули во мне. Я так и мертвым был.
Сколько я там лежал, не знаю. Потом подхватился. А у меня голосовые связки повредило, дак я хочу: "Я - живой!" А оно не говорится, ничего не говорится. Думаю: надо прятаться. И не знаю, что у меня еще и рука перебита. Чтоб не увидели через окно, я - раз на коленки. Й тогда слышу -- у-ух, у меня рука! Я руку так сюда и пополз под печь. А подпечье это как раз напротив окна. Думаю: ноги видны. А там пол старый, хата старая была, я половицу подымаю...
А, правда, вот еще что: после меня убили старика, я видел еще, как его пихали, а он в двери упирался. Дак когда я уже очнулся, дак этот старик лежал как раз около меня, ноги поперек этой половицы. Когда я вылазил назад из подпечья, он уже задубел, ноги эти... Дак я его отодвинул и половицу поднял, и, руку придерживая, - туда головой прямо. Как боднул туда, в песок, вот до сих пор влез в песок. Давай это левой рукой песок из ушей, из зубов... Потом знаю: надо мне закрыть половицу. Я давай левой рукой, давай - хлоп на место. Там какая-то была корзина плетеная, полная яиц и накрытая сверху паклей такой. А меня -то в дрожь, то в холод, то в дрожь, то в холод! Потом слышу: обратно идут - и разговор:
- Ох, как мне это, - говорит полицай, - на ботинки аппетиты хорошие!
Это он о ботинках, что у молодого на ногах - он принес из армии свои ботинки. Так это поговорили и потом, слышу, угомонились, ушли отсюда.
Через некоторое время идут еще. И глядят: когда я под печь эту полз, моя кровь стежку сделала, дак они думали, что я там, и гранату туда... Кинули гранату. Дак она как жахнула, дак аж куры закудахтали. А дым ко мне от этой самой от гранаты. Дак мне уже в яме аж некуда деваться..."
Вопрос: Сколько в Борках убили людей?
- Людей, може, тысяча восемьсот, говорят, там написано на памятнике: тысяча восемьсот сорок три. Ходили из хаты в хату и убивали. А в том поселке - Закриничъе - собирали в одну хату, в другую и убивали. А нас так поубивали, по хатам. Поубивали, а потом запалили".
Вот так убили самую большую из белорусских Хатыней - деревню Борки Кировские. По плану "ОСТ". Под видом борьбы с партизанами. Чтобы "на потом" меньше работы осталось...

Источник: А.Адамович,Я.Брыль, В.Колесник. Я из огненной деревни. Журнал "Октябрь" №9
Tags: даты
Subscribe

  • и понеслось...

    Originally published at Дмитрий Панкратов. You can comment here or there. озеро Лох-Несс, Шотландия, 12 ноября 1933 года, автор фото Хью Грей

  • Френдогенез

    Провожу френдогенез по интересам: История История Отечества Древняя История Язычество Политеизм Родноверие Неоязычество Традиция Русский Славяне…

  • и понеслось...

    Originally published at Дмитрий Панкратов. You can comment here or there. озеро Лох-Несс, Шотландия, 12 ноября 1933 года, автор фото Хью Грей

promo d_pankratov april 16, 2014 10:47 Leave a comment
Buy for 300 tokens
Originally published at Дмитрий Панкратов. You can comment here or there. С главной страницы Яндекса исчезла отдельная новостная строка об Украине. Однако, эта строка не исчезла из жизни и событий на самой Украине. Многим казалось, что Россия «успокоилась» после того, как Крым…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments

  • и понеслось...

    Originally published at Дмитрий Панкратов. You can comment here or there. озеро Лох-Несс, Шотландия, 12 ноября 1933 года, автор фото Хью Грей

  • Френдогенез

    Провожу френдогенез по интересам: История История Отечества Древняя История Язычество Политеизм Родноверие Неоязычество Традиция Русский Славяне…

  • и понеслось...

    Originally published at Дмитрий Панкратов. You can comment here or there. озеро Лох-Несс, Шотландия, 12 ноября 1933 года, автор фото Хью Грей